•
РОГАТКА •
«Театральная жизнь», №3, 1995
КОЛЯДА CASE
Молодой драматург пытается пристроить свою пьесу. Он обращается к главе труппы, критику, издателю. Но каждый объясняет ему, что пьеса его — дрянь и мерзость. Опечаленный автор приходит домой и готов уже сжечь злополучную рукопись. В этот момент появляется друг. «Зачем ты ее жжешь?!» — «Затем, что все сказали: пьеса — дерьмо».— «Остановись. Попробуй отнести ее в экспериментальный театр».
«Comoedia» 1925 год
Меня искренне отговаривали: «Ну зачем туда ехать! Нужна тебе эта чернуха?! В лучшем случае услышишь новое слово на букву хэ...»
«Нового слова» в Екатеринбурге услышать не довелось. Зато сам фестиваль «Коляда plays» был уникален. В течение восьми дней на трех площадках прошли почти два десятка постановок по пьесам Николая Коляды, «местного» драматурга всероссийской известности, которому в разгар праздника исполнилось, страшно сказать, тридцать семь лет, что, как уверяют, совпадает с числом уже написанных им драм.
География смотра тоже впечатляла: четыре московских театра, три коллектива из Германии, спектакли из девяти городов Урала. Плюс глубокомысленные рассуждения критиков, философов и журналистов на тему: «Художественный мир Коляды и его сценическое воплощение», после чего многим показалось, что Коляда «это наше всё».
Предмет дискуссии искренне смущался, краснел, порывался сбежать из Дома актера, где ему «отливали памятник». Но все-таки в огромных глазах драматурга светилась беззащитная собачья радость (подобно многим всесторонне талантливым людям Николай Владимирович очень похож на собаку).
Коляда любит театр как жизнь - с детским (или собачьим?) бесстрашием: не отдавая себе отчета, но и без умиления. Пугающая ясность социального фона и пресловутая «ненормативная лексика» его пьес создали писателю славу беззастенчивого чернушника, слишком рьяно вскрывающего язвы, в чем легко заподозрить новую конъюнктуру (особенно, если очень хочется).
В реальности же пьесы Коляды излучают лирическую гармонию, уловить которую интерпретаторам бывает не под силу,
а исказить - ничего не стоит. Мировоззрение драматурга человечно хотя бы потому, что, анализируя действительность, автор остается внутри нее,
а не наблюдает эту жизнь со стороны. Кроме того, вполне сознавая, что реальная жизнь чаще всего унизительна и убога, расхристана и беспросветна,
драматургу хватает мудрости ее благословить, ибо другой не дано, а если и дана, то - другая. Да и люди, хоть самые нелепые, на эту жизнь
обречены, а потому не только не виноваты, но, считает драматург, достойны сочувствия, даже нежности. Подобный символ веры достаточно прост,
чтобы стать основой классического мышления, и вполне глубок, чтобы спектакли по пьесам Коляды получались абсолютно разными, - от интимного
«путешествия в подсознание» до саркастического трагифарса. Сами пьесы эти порой похожи на путешествия по суверенному пространству сочиненной реальности, которую автор нередко слагает из известных сюжетов или впечатлений от знаменитых спектаклей, так или иначе повлиявших на сознание нескольких поколений людей театра.
Например, самое сокровенное произведение Коляды — «Полонез Огинского» - предстало в его собственной режиссуре
и исполнении артистов Екатеринбургского театра драмы «путешествием в трамвае «Желание» по вишневому саду», настолько явственны были аналогии и
ассоциации, вплоть до прямой цитаты из драмы Уильямса («Я всегда зависела от доброты первого встречного»). Слова эти произносит обезумевшая героиня,
напрасно вернувшаяся на родину через три десятка лет в дом, где почти все продано, разворовано, «схарчевано» и утрачено. «Полонез...» - рассказ о
возвращении туда, где лучше не быть, «погружение в поток людских драм, текущих из никуда в ничто», как выразился один хороший художник. Получилась трагическая вибрация между неутешительным итогом и трагической перспективой. Актеры Т. Малягина (Таня), В. Белковская (Мила), М. Быков (Серюня) и другие прекрасно прочувствовали невесомую остроту этого драматизма, его лирическую насыщенность. Для самих исполнителей спектакль превратился в нечто сокровенное, как и «путешествие в режиссуру» - для драматурга, по первому образованию еще и артиста...
Тексты пьес Коляды кажутся рыхловатыми, их не запомнишь как стихи или «самодостаточные» литературные пассажи.
Зато в них есть возможность свободной актерской импровизации. А «погрузившись» в режиссуру, Коляда осознал эту профессию как еще один способ
общения чувствами, когда существенны не столько слова и понятия, сколько пространство между словами, исполненное страсти.
Коляда как драматург и режиссер понимает, что бытие движется неспособностью людей понимать друг друга и их же способностью «уважать собственные несчастья», как утверждал Ницше, то есть опять-таки мужеством эту жизнь благословить. Из этого трагикомического парадокса театры извлекали особую энергию интерпретаторского разнообразия. Многие пьесы, повторяясь в афише смотра, превращались на сцене каждый раз в нечто прямо противоположное по жанровому спектру.
Например, «Половики и валенки», концертно сыгранные Лией Ахеджаковой и Аллой Покровской при соучастии Михаила
Жигалова в качестве постановщика, превратились во вполне живописный комический эпиграф фестивального марафона.
Дуэт современниковских актрис работал в жанре «цирк на сцене». Залихватская бабья ругань плавно переходила в задушевную пьянку, причем ни персонажи, ни зрители не успевали заметить, когда «количество перешло в качество». Ослепительная клоунада Ахеджаковой и хитроватое озорство Покровской превратили бенефисный пустячок в мудрую безделушку, количеством которых определяется домашний и душевный уют нашей жизни.
Челябинский Камерный театр ту же пьесу играл в паре с монодрамой «Шерочка с машерочкой», погрузив происходящее
в атмосферу скученного «соцарта». На сцене была подробно выгорожена провинциальная железнодорожная станция с понатыканными на ней карликовыми
монументами, подслеповатыми фонарями, садовыми скамейками и общественными туалетами, превращенными в «шопы».
«Односторонний диалог» с собственной кошкой про несчастную жизнь вела угрюмая женщина, похожая на городскую
сумасшедшую. Ее стенания никому не были интересны, что и довело героиню до самоубийства под колесами проносившегося мимо поезда.
Та же участь ждала и одну из героинь «Половиков и валенок», чего опять-таки не заметили обитатели вокзала, во множестве шнырявшие мимо, кто в сортир, кто в «шоп», кто в забегаловку. Театр воспринял эти пьесы как «постпетрушевские», где дух человека подавлен мраком прозябания, угнетая его и обезличивая.
Еще более сумрачна атмосфера «Сказки о Мертвой царевне» Театра имени Вл. Маяковского, где, уже по авторской воле, действие разворачивается на живодерне, а в словаре героини ненормативная лексика катастрофически преобладает. Режиссер С. Арцыбашев решил спектакль экспрессивно. Здесь возобладала энергия безобразного, в чем театр пытался найти какую-то новую чувственность, а атмосфера зрелища сильно напоминала «черные драмы» Жана Ануя вроде «Подвала» или «Эвридики». В свою очередь, сыгранная Еленой Скороход Римма предстала чуть ли не шиллеровской героиней - столь возвышен и неоспорим был ее пафос жертвенности во имя душевной чистоты. И с первых минут было ясно, что место ей - на костре...
Жертвой гнусных обстоятельств стала и героиня лысьвенского спектакля «Мурлин Мурло». Молодая актриса Светлана Пермякова вдохновенно сыграла Ольгу существом светлым и беззащитным, женщиной с глазами раненой оленихи, в которых навеки застыло трагическое удивление дикостью жизни, какое может поразить единственного человека среди прочих, давно готовых к вырождению. В простодушном и скромном, как бы ситцевом спектакле режиссера В. Медведева Ольга движется к достоевским высотам, хотя речь идет о самой что ни на есть простецкой житухе.
Интерпретаторские деформации могут быть в «случае Коляды» действительно самыми неожиданными. Иногда текст, сюжет, даже взаимоотношения персонажей вообще уходят на второй план, а чувственную зрелищную энергию излучает декорация. Так случилось в нижнетагильском «Корабле дураков». Сценограф В. Кравцев придумал невероятной красоты пространство для очередной трагикомедии «о настоящей беде». В беспросветном лесу то ли на краю болота, то ли возле реки стоит ветхая избушка, коммуналка в тайге, которую того и гляди поглотит мать-земля. Живая вода, обильно заливая сцену, подступила к самому порогу, благо, люди давно ходят через крышу. Классическая ситуация ковчега разрабатывается художником виртуозно, хотя, пожалуй, она слишком универсальна. В этом многослойном пульсирующем пространстве интересно следить за перемещениями воздушных масс и игрой светотени, а не за персонажами. В памяти остаются картины жизни «равнодушной природы» с некоторыми потугами на мистериальность...
Совершенно неожиданно и абсолютно убедительно Драматический театр имени А. П. Чехова из города Серова камерную по-видимости комедию «Канотье» решил как почти мистериальную драму, которую можно было бы назвать «Взрослый сын молодого человека» (аналогии с каноническим спектаклем А. Васильева в пьесе абсолютно очевидны).
Явно сочувствуя интуитивному христианству автора, режиссер-постановщик, он же исполнитель главной роли, Виктор Узун «тусовочную» пьесу про несостоявшуюся судьбу превращает в трагикомический гимн жизни «несмотря ни на что».
Выясняя отношения с бывшей женой и обнаружившимся сыном, герой Виктора Узуна мужественно изживает свой комплекс неудачника, а клубящееся вокруг бытие с его свадьбами, горестями и радостями все же достойно одических песнопений, недаром спектакль завершается бетховенским гимном «Обнимитесь, миллионы!»...
Конфликт поколений, заявленный в пьесе, по версии театра менее значителен, чем возобновившиеся претензии на понимание (а может быть, и любовь) бывшей жены героя Виктории. В этой роли очень эффектна Марианна Неэлученко. Страх уехать в Париж, недолюбив, перемешан в ее голове со стремлением пробиться в «новые русские», в чем ей помогает специфический плебейский нахрап, не лишенный терпкого обаяния.
Умеющий уважать собственные несчастья герой Виктора Узуна не столь трагично воспринимает конфликт с сыном, как персонаж спектакля Театра имени Моссовета, сыгранный Александром Леньковым. Может быть, потому, что героев артиста из Москвы постоянно гложет комплекс несостоявшегося Чаплина, на которого был похож в его исполнении даже чеховский доктор Дорн.
В камерном решении москвичей нет того объема и масштаба, который обнаружили в пьесе интерпретаторы из города Серова. Зато есть безупречная мастеровитость, даже изыск в демонстрации богемных нравов (в чем крайне преуспела Лариса Кузнецова в роли соседки героя, опасно похожая на Лайзу Минелли). Драматическая суть конфликта концентрируется в том, как осмыслен и сыгран сын Виктора Александр молодым артистом Дмитрием Бозиным.
На сцену и в жизнь новое поколение не обязательно приносит с собой лишь новый спектр нервических реакций. Нынче явно грядет племя «механиков», эмоций не ведающее или стыдящееся. Натыкаясь на них, как на стенку, люди, взлелеявшие гражданственность на кухнях, а духовность - в «последних троллейбусах», разбивают себе сегодня морды в кровь, не встречая ни малейшего сочувствия. Единственное спасение для них - уметь уважать собственные несчастья.
Болезненная брезгливость юного героя пьесы не только результат первых житейских разочарований. Она объяснима своего рода исторической ролью нового поколения, которую Генрик Ибсен определил словами: «Юность это возмездие». Александр бессознательно, но неизбежно несет в московском спектакле это трагическое начало. Сама же истерика его объяснима органическим отвращением к тому, что взрослые так охотно адаптировались к жизни во лжи.
Роль Антона в «Рогатке» Театра Виктюка являет собой как бы зазеркалье характера юноши из «Канотье». В московских спектаклях обе роли играет один и тот же Дмитрий Бозин, это противоречивое единство доказывая.
Если Александр чувств стыдится и до поры скрывает, то Антон ими играет, подсознательно готовый соблазнять. Не ведая, что творит, он не без вдохновения примеряет то облик невесомого ангела, то является в дом Ильи страшным даже самому себе воплощением манкурта и кентавра (громоздкие кроссовки на его стройных ногах и впрямь кажутся копытами). Беззаботный игривый Маугли, пытаясь вырваться в «человеческую» жизнь, уходит не в цивилизацию, а опускается до нормы и, испытывая непонятные себе душевные муки, погружается в банальность.
«Рогатка», пожалуй, один из самых сложных спектаклей Романа Виктюка. Прежде всего потому, что пугает своей простотой. В нем нет привычного для режиссера упоения художественными стилями - модерном, китайщиной или сталинским ампиром. В пространстве сцены на сей раз торжествует лабораторная чистота, раскрепостившая пластическую природу актеров. По мотивам пьесы Виктюк ставит почти хореографическую композицию в духе фокинского «Призрака розы» или какого-нибудь «Послеполуденного отдыха Фавна» Ролана Пети, действие которого перенесено в балетный класс - чистое от бытовых подробностей пространство духа.
Отношения безногого инвалида и ангелоподобного юноши, в чьей душе больше любопытства, чем бесстрашия,
развиваются по законам призрачности, когда соблазн неотличим от надежды, а возможность свободы перехватывает дыхание, как воздух высокогорья.
Однако и в этой сфере незнание законов тоже не освобождает от ответственности. Но о существовании заповеди «Не предавай!» Антон догадывается
только после того, как предал Илью, которому в призраке любви померещилась мировая гармония. Эта иллюзия и стоила герою С. Маковецкого жизни.
Мировая гармония доступна персонажам «Рогатки» только в снах.
Из множества планов пьесы и спектакля этот, надмирный, наиболее значителен. Там, за гранью реальности, люди по-детски откровенны и счастливы. Их души чисты и не отягощены необходимостью себя объяснять. Красивые рифмы «полетов во сне» окутывают спектакль ослепительным трагическим оптимизмом.
Трагедия как таковая остается в пределах основного сюжета, на уровне житейских отношений, тягостных и сложных.
Если бы пьеса была написана в мелодраматической гамме, история завершилась бы благостно, подобно сюжету фрески «Сотворение Адама», где Саваоф отпускает свое творение на Землю словами: «Познав небесную любовь, живи в миру и помни обо мне».
Но Коляда написал трагедию, а Виктюк трагедию поставил.
...И Бог создал женщину. От агрессивного соучастия в сюжете этого бездуховного «куска плоти» остается одна изжога. Игривый французский призыв «Ищите женщину!» здесь равнозначен не менее французскому «Раздавите гадину!». (Артистка Н. Карпушина безупречно и самоотверженно играет существо по-своему трагичное и до слез неуместное.)
Трагизм, однако, не только в том, что в дело вмешалась женщина со своими претензиями. Безысходность возникает от того, что «в пределах реальности» Илье явно не под силу оказалась роль Саваофа, а надрывный бунт Антона - «Адама» выявил лишь безотчетный его страх существовать в неведомом измерении чувств. И каждый иэ них испугался собственной судьбы. Однако Илье опять-таки хватило мудрости уважать собственное несчастье. Его слишком живописный рассказ о своем мужском возрождении - до святости наивная попытка освободить от «ответственности» насмерть перепуганное дорогое существо. И единственное, что в последние минуты общения позволяет себе Илья - «взять на руки» спящего Антона и «пронести» - провезти его на инвалидной коляске - по своей пустынной квартире. Этой «пьетой», этим трагическим шествием «из никуда в ничто» завершается его реальная жизнь, где не было места надежде. Все остальное: радость единения, восторги взаимности, счастье духовной свободы - «там, за горизонтом», в примиряющем сиянии небытия, где все-таки продолжается шоу жизни, о чем упрямо весь спектакль поет Фредди Меркьюри.
Начавшись сокровенной Лирикой «Полонеза Огинского», фестиваль завершился столь же серьезной нравственной акцией, утверждающей равноправие людей на высотах духа. Драматургу хватило не только мужества на исповедь полноценного гуманизма, но и достало сил, чтобы его реально осуществить. И хотя нынешнего человека любить тяжко, Николай Владимирович не оставляет стараний...
Кроме того, Николай Коляда вносит свой посильный вклад в то, чтобы «шоу продолжалось», не только тем, что продолжает писать пьесы, но и предпринимая еще одно, не менее вдохновенное «путешествие» - в театральную педагогику. Он пестует новое поколение молодых драматургов, чьи первые авторские опыты в дни фестиваля на подмостках Театрального института по-детски бесстрашно воплотили студенты последних курсов актерского факультета.
Интеллектуальный
театр. Читка новой пьесы
«Comoedia» 1925 год
В битком набитой аудитории, в кромешной духоте и несусветной жаре на наших глазах «выплавлялись» имена и судьбы юных драматургов Олега Богаева и Натальи Малащенко, чье «шоу» еще только начинается. И пусть пока это всего лишь эскизы нового театра, хочется верить, что он окрепнет и обретет суверенные права, коль скоро рядом с ними есть человек, влюбленный в сцену беззаветно, всеми силами души...
Александр ИНЯХИН
статья из личного архива Мирты (Москва)