• СВЯЩЕННЫЕ ЧУДОВИЩА •
Ангел сцены
Что-то странное творится: осень делает неожиданные шаги то вперед, то назад, то по-зимнему озлобляет воздух, то разливает запоздалую сдачу от бабьего лета – и тогда все вокруг замирает в тишине и удивлении. Но все равно знаем: быть зиме, потому что быть ей положено. Вот ведь и в природе: не только "что", но и "как". Как в искусстве. Или, наоборот, в искусстве, как в природе. Впрочем, кто это разберет. Если бы искусство только повторяло природу, оно перестало бы быть самим собой. Но живет же сущность вещей по одним и тем же законам гармонии. И почему это, когда я подхожу к берегу, мне всегда кажется, что вижу грандиозную сцену, где вода, небо, освещение, и все то, что на воде, и все то, что происходит с водой – единое, завязанное одной волей движения, воплощенное во множестве других? И всякий раз буквально физическое ощущение повисшего надо всем знака: сегодня – знака тишины, завтра – бури, послезавтра – еще чего-то. Наверное, именно это и называют состоянием картины. Но думать об этом не хочется, а стоишь и смотришь на это ЧУДО, данное нам от рождения – чьего? нашего? или самого этого чуда? – и чувствуешь себя участником какого-то грандиозного действа, которое не дай Бог потерять или перестать видеть в привычке к повседневному, к повседневно данному. Что же это за скука такая – привычка к повседневному... Что за самоубийственность...
Интересно, как сложилась судьба того белокурого тихого мальчика, который ответил на предложенный студентам вопрос, что такое театр, так, что сегодня, через добрый десяток лет, вспоминается в совсем ином, новом контексте? А сказал он почти дословно так: "Жизнь – это повсюду разбросанные чудеса. Но мы перестаем их видеть: привыкаем. А театр для того, чтобы в условленное время в условленном пространстве сиены собрать эти чудеса и показать их людям, чтобы вспомнили. Но показать более ярко и сжато, чем в жизни, потому что времени мало".
(Ну как не вспомнить пастернаковское о метафоре, которая, по его мнению, от ощущения быстротечности бытия?)
И не в этом ли зоркость Художника, чтобы разглядеть Чудо, и не в этом ли мастерство, чтобы создать ему эквивалент – метафору? Пьеро, Клоун, Ангел сцены, незащищенная душа – какая разница? Хранитель. Охранитель. Он весь спектакль на сцене – вон сколько дней прошло с тех пор, как посмотрела «Священные чудовища» Кокто, а Пьеро-Охранитель все перед глазами. Вот и сейчас брожу и вижу его. Не потому, что другие актеры хуже – Боже упаси. Спектакль замечательный. Но без Пьеро он не был бы виктюковским. Это он, Ангел сцены, охраняет искренность двух немолодых актеров от потребительства, пошлой хитроумной посредственности. Это он горюет, когда Хорошему плохо, а Плохой на миг чувствует себя в зените успеха, это он приводит к Хорошей ее возлюбленного, потому что иначе нарушается гармония и жизнь начинает фальшивить. Это сон – знак гармонии и охранитель ее. Поэтому он так слаб, хрупок и незащищен – слишком тонка грань этого "чуть-чуть", что отделяет подлинность от фарса, искренность от наигрыша.
У Романа Виктюка абсолютный слух в обертонах правды и неправды. И потому он вздрогнул как от боли, будто мгновенно полоснули его бритвой, несвоевременностью иронии, когда в разговоре об одном Хорошем человеке вдруг прозвучала неодобрительная нотка. "Ах, ну что вы сделали!" А на лице горечь, разочарование, обида. Создался образ Добра и – мгновенно рухнул. Деструктировался. Нельзя так. Может быть, именно поэтому человек, которого я впервые увидела и провела в одном пространстве с ним час-другой, показался мне таким нечужим, что при нем, также как при тех, кого по сей день чту настоящими Художниками, фальшивая интонация не выдерживала секундного испытания и повисала, пристыженная собой. Или потому, что высшая добродетель – Любовь – она и есть гармония, она и есть правда, она и есть идея? И не столь важно, на что она проецируется. Это дело каждого отдельного случая, в котором женщиной ли, мужчиной ли, или мужчиной, который не распознал в своей любовнице мужчину – все равно сохраняет идею.
"Растение, вещи, стены имеют души. Они помнят нас, они ждут нас, они скучают по нас".
"В одной интонации голоса, в одном движении закодирован весь человек" (а я подумала вслух: иногда уходит вся жизнь на то, чтобы раскодировать. Он рассмеялся).
Своему собеседнику: "Ну что ты все говоришь: была красивая женщина, была красивая женщина. Если была, значит, есть. Если нет – значит, не была. Красота – величина постоянная".
Мелодрама, мелодрама... "Прекратите эту мелодраму!" или "Это мелодрама какая-то!" Некоторые и прекращали. А что плохого в мелодраме? Разве «Человеческий голос» Кокто не мелодрама? А «Священные чудовища» не мелодрама? Жанр, построенный на живом, остром чувствовании ситуации, задевающей жизненно важные центры. И вон какая высокая поэзия вырастает на крыше этого жанра, какое чудное дерево, охраняемое ангелом сцепы. И как изумительно точно, все тем же абсолютным слухом найдено решение "дороги" двух немолодых людей, видящих себя ТАМ, за пределом знаемого: танец в абсолютной немоте, без единого шороха, как в немом кино и вдруг – поддержка. Вспышка. Свет. Взрыв музыки. Торжество. Торжествует все то же: гармония, красота, подлинность. Правда сцены. Она как раз и стирает грани знаемого и незнаемого. Видимо, появление этого человека было необходимо. Хотя бы потому, что время идет, а нас все что-то тревожит. И неслучайный после спектакля разговор с другом – о природе актерства. О том, что лицедейство и притворство – "две вещи несовместные". Притворство – это то, что всегда осознанно, рассчитано и корыстно. То, что скверно. Лицедейство – форма жизни клеток актерских. Оно всегда бескорыстно – стихийно. Как у Андрея Миронова, когда он умер, а герой его продолжал договаривать спектакль губами. И неважно, что кардиограмма давно уже показывала ровную линию.
Спасибо, Роман, за появление, за спектакль, за то, что разбередили и напомнили.
Спасибо за Пьеро.
Господи, как холодно на берегу нынче. И как хорошо.
Алина Литинская
статья из книги «Роман с самим собой», Москва, Подкова, 2000