• НЕЗДЕШНИЙ САД •
Прыжок в свободу
Премьера спектакля Виктюка «Нездешний сад. Рудольф Нуреев» прошла в Ижевске в год ее создания, в год 2004-й, объявленный ЮНЕСКО годом Нуреева. В этом году самый эпатажный и непредсказуемый режиссер страны поставил спектакль, к которому готовился, копил силы, растил исполнителя, тренировал зрителя без малого двенадцать лет. В этом году Роман Виктюк выполнил свое обещание, данное смертельно больному Нурееву. Кто помогал ему в этом непростом деле – Бог или Дьявол? Но гений театра превзошел себя и создал лучшее свое детище о гении балета.
ТЫ ВОЙДЕШЬ В НЕЗДЕШНИЙ САД...
Можно любить и не любить то, что делает Роман Виктюк, можно принимать или отрицать его работы, но оставаться равнодушным к нему, к спектаклям – его "детям" – невозможно. Благодаря продюсерскому центру «Овация» ижевчане посмотрели практически все работы театра Виктюка. Вспомните «Служанок», о которых город говорил еще месяц после спектакля, «Саломею»... Правда, психоаналитическая комедия «Мою жену зовут Морис» или философски-эпатажная вещь «Давай займемся сексом!» скорее напоминали легкие, небрежные этюды мастера.
И вдруг этот «взрыв»: в культурной жизни Ижевска «Нездешний сад» стал самым значимым событием за последние полгода. В тот вечер, 21 ноября, многие со страхом шли на спектакль: как можно "играть" Нуреева, как передать его талант танцовщика? Кто будет танцевать?
Танцевал сам Нуреев. На сцене – актеры, а позади них живет, говорит, танцует Нуреев. Виктюк гениально просто соединил реальность с "нездешним садом", он призвал Рудольфа на сцену, установив полукруг громадного экрана с уникальной видеоаппаратурой. Куда бы экран ни двигался, изображение на нем удивительно гармонирует с тем, что происходит на сцене. Благодаря редкому соединению слова, музыки, вокала, движения происходит театральная реинкарнация. И зритель открывает сердце навстречу страданиям, мукам и восхождению на вершину славы Рудольфа Нуреева.
Сухие факты уступают место чувствам. Закольцованный балетный станок на сцене – это железный занавес, через который Нуреев перемахнул в июне 1961-го, и кольцо, которым он обручился с собственной судьбой. Небалетная ошеломляющая пластика актеров, захлестывающая зал музыка, уникальные ретро-кадры. Балет по Виктюку – это не ликующий мир юности и одухотворенной красоты человеческого тела, а боль и усталость натруженных мышц, эмоциональная опустошенность после спектакля, одиночество и обреченность на вечный поиск близкой души.
По сей день многие соотечественники осуждают «предательство невозвращенца», клеймят его сексуальную ориентацию, забывая о главном – о его таланте, о том, что творчеству Нуреева рукоплескали искусствоведы и критики всего мира. Чудовищный эгоист, призывавший жениться на самих себе, танцевать для самих себя, жить в гармонии с собой, в спектакле доносит до нас свою человеческую суть: "Я танцую для собственного удовольствия. Если вы пытаетесь доставить удовольствие каждому, это не оригинально", – говорит Рудольф Нуреев. Спектакль начинается с его парадоксальной фразы, где он утверждает, что когда человек женится на себе и ему не скучно в этом браке, то это – счастье. Фантастически одинокий человек, Нуреев спасался своим одиночеством.
С ОСТРЫМ ВКУСОМ ЛЮБВИ НА ГУБАХ
Увидеть "живого" Нуреева нам помогло чудо. Рассказывает Роман Виктюк:
— Есть что-то такое, ради чего стоит в этой жизни жить! Когда все эти тайные коды, которые над нами в космосе, в вечном разуме, отправляют на землю свои шифры, находят тех людей, которых надо найти, свести. Все предугадано... И нуреевский фонд, который есть и в Чикаго, и в Париже, отправил большую посылку неизвестных нуреевских пленок в Петербург, в балетное училище, в музей. Я приезжаю за ними, мне милейший директор говорит: "Я вам должен сказать очень грустное. В той комнате, где находились пленки и тот ящик, был пожар. Там все сгорело". Если бы я был человеком, который верит: сгорело, что делать... Я говорю: "Откройте". Он говорит: "Там черно". Я говорю: "Откройте". И происходит чудо. Ящик картонный, который был обмотан совершенно непонятными лентами, сверху пепел, а ящик целый. И все пленки сохранились, все до единой...
Благодаря этому чуду мы видим танцующего Нуреева, дирижирующего Нуреева, умирающего Нуреева. Пьеса уфимского драматурга Азата Абдуллина дарит нам возможность прикоснуться к ушедшему от нас сердцем. Красивый, образный текст афористичен: "Женщина никогда не отдаст больше, чем рассчитывает получить взамен, и никогда не возьмет меньше, чем отдала".
Постановка покоряет глубиной и зрелищностью, музыкальными контрастами, танцевальной пластикой, чувственностью. В чертах Дмитрия Бозина, играющего Нуреева, неожиданно проступает азиатская скуластость, одержимость. Бозин создал свой образ Нуреева: "Со звездной пылью за плечами, с улыбкой дельфина, со спокойным взглядом менестреля, готового к бою и песне, с затягивающими зрачками, в которых миры, и с острым вкусом любви на губах".
Актер, слепленный из мышц и сухожилий, выглядит потрясающе. И партнершу свою, Екатерину Степанкову, Бозин поднимает в воздух с той же легкостью, с какой экранный Нуреев вскидывает на плечо Марго Фонтейн...
По мнению Виктюка, этот актер смог "создать форму души Нуреева" – Чингисхана в балете, Прометея на сцене, Дьявола в любви. Человека, спустившегося с неба и ставшего жертвой. Личности, приговоренной страной к одиночеству.
ЕГО КРЕСТ – БЫТЬ ПЕРВЫМ
Главная идея «Нездешнего сада» – мысль о том, что есть на свете что-то выше материального мира, полет, бег в духовное совершенство. Свобода возможна только в творчестве. Родина Нуреева – это сцена. И время подтвердило правоту "невозвращенца". Сегодня мы гордимся, что его корни в Уфе, стыдливо замалчивая советские годы проклятий и презрения, обмана и шантажа.
— Страшно сказать, что он приехал домой и назад, и мама уже его не узнала, – вспоминает Роман Виктюк. – Все. А отец умер. Он не сумел даже от нее услышать прощения. А только ради этого он приехал. Его первая учительница по хореографии, которой тогда уже было сто с чем-то лет, была жива. А мамочка так его и не услышала. Ему казалось, что она посмотрела на него. Хотя он считал, что все, что он делает – танцует, только ради нее, ради мамы.
Проклятием его жизни был не СПИД, подцепленный вроде бы случайно – при переливании крови после автоаварии. И не чувство вины перед родителями, вины мучительной, потому что ее не удалось искупить. От колыбели до могилы Рудольф нес свой главный крест – стремление быть первым.
Нетрудно догадаться, что Нуреев был не только таким – мудрым, искренним, глубоким, благородным, каким показал его Виктюк, но ведь и таким он был тоже.
Таких не любят. Они нарушают равновесие. Почему-то людям очень надо, чтобы "первые" заплатили за это, пострадали...
Господь соединил в нем мужское и женское начала, Свет и Тьму. Его сексуальный заряд – "божественная энергия, без которой нет огня ни в одном месте". Люди тянулись к огню. В Париже, Лондоне, Нью-Йорке после спектаклей к нему было не пробиться, все хотели прикоснуться к таланту.
Когда ему сказали, что он болен СПИДом, он улыбнулся: "Еще неизвестно, татарин трахнет СПИД или СПИД татарина". И он верил, что только творчество может преодолеть этот недуг. Он перелетал из Америки в Японию, ставил в «Ковент Гардене», возвращался в Париж. Силы покидали его, а вместе с ними редели ряды поклонников. Публика уходила из зала, а он выбегал и кланялся так, как будто это был бурный успех. Он привык к этому – реву зрительного зала, успеху, ради которого была положена и выброшена вся жизнь. И он слышал этот рев внутри себя, но не слышал реальной реакции зрительного зала.
У него был свой остров, замок, апартаменты в Нью-Йорке, в Париже, в Лондоне... Он готов был отдать все...
Виктюк вспоминает о последних днях Нуреева во Флоренции, когда он танцевал «Шинель» Гоголя "с труппой совершенно молодых, непрофессиональных ребят":
— Если правду говорить, то во Флоренции вообще был его последний спектакль. Потому что двое пожилых людей подали на него в суд, что это не Нуреев, это тень. Они требовали колоссальные суммы за то, что им испортили вечер. И когда ему об этом сказали, он перестал танцевать. И тогда он занялся дирижированием. Это были концерты и в «Метрополитен Опера», и в Вене.
В спектакле мы видим светлое лицо дирижирующего Нуреева. Лицо человека, который знает и верит, что впереди у него – «нездешний сад».
ОДИНОЧЕСТВО – УДЕЛ ГЕНИЕВ
Американцы полагают, что Виктюк для театра сделал столько же, сколько Ленин для революции. В Италии он стал единственным иностранцем, удостоившимся премии национального Института драмы за лучшее воплощение современной драматургии. Украинцы присвоили ему звания «Рыцарь ХХ века» и «Интеллект Украины». Русские же до сих пор не могут определиться, кто же он: эпатажный певец страсти или гений, взобравшийся на вершины духовности. В чем его секрет? Роман Виктюк на этот вопрос отвечает своеобразно:
— Я даже не пытаюсь найти ответ. Это действительно какая-то тайна, и если ее приоткрыть, то, боюсь, можно получить в ответ пинок...
С детства меня не покидает ощущение одиночества. Не потому, что вокруг нет людей, – это все есть. Но понимаешь, что тебе дано ощущение тайны, которую ты не можешь ни объяснить, ни навязать, ни пробиться с ней к людям. Сейчас, когда на место Бога пришли расчет и деньги, когда сердце уходит из основной ценности человека на земле, невозможно пробиться сквозь стену, докричаться до этих механизмов, железных автоматов, которые прячутся в клетку семьи, где, как им кажется, они замечательно функционируют. Мне мешает, что становится все меньше и меньше артистов, которые способны в своем компьютере иметь кнопки страдания, радости, муки, смерти. В том, что их становится все меньше, есть величайшая грусть. Но я с упорством кретина каждое утро прихожу в репетиционный зал и голыми руками забиваю на площадке гвозди. Раны на руках не заживают. Я глубоко убежден: если они затянутся, нужно все бросить и сказать: "До свидания".
Ирина Афанасьева