•
СЕРГЕЙ МАКОВЕЦКИЙ •
Новая газета, 5 августа 2002
Большая игра Сергея Маковецкого
Ему подвластна любая роль. Но Чикатило он играть отказался
Остроумная коллега написала однажды, что Сергей Маковецкий - идеальный актер
в том смысле, что он - абсолютно пустой сосуд, в который можно залить все,
что угодно. Таким образом, ему подвластна любая роль, для него нет
невыполнимых задач. И жизнь он проживает не одну, а сотни, но при этом -
чужих, поскольку для постройки своей жизни и своей личности у него нет
строительного материала. И нам никогда не узнать - кто он, собственно,
такой, этот Сергей Маковецкий, поскольку он и сам забыл об этом за
мельканием своих бесчисленных реинкарнаций.
Это ли не повод поговорить о загадочной актерской природе - намного более
загадочной, чем эффектный образ, созданный остроумной коллегой. Потому что
правомочно ведь спросить: а кто заливает-то в этот сосуд свои разнообразные
зелья?
Сергея Маковецкого я выбрала в собеседники потому, что сегодня ему нет
равных на пастбищах лицедейства. Потому что ему подвластна любая роль и для
него нет невыполнимых задач. Что правда, то правда...
- Сергей Соловьев сказал мне как-то раз, что хуже нет, когда актер начинает
"думать". И очень смешно это изобразил. Актер не должен думать, объяснял он,
поскольку это - задача другой профессии, а именно режиссера. Что же касается
вашей профессии, многие вообще сомневаются - может ли актер думать? Да и
вообще - человек ли актер?
- Камни, ведра, огонь, снег - все это мы проходили. Стояли на голове, под
водой, в скафандрах, играли "Чайку" с заклеенными ртами... Но все равно это
исполняет актер. Когда я вижу одну форму - самую яркую, но только форму, я
начинаю ждать: ну что еще упадет с неба мне на башку? Когда в форме
существует живой человек, вот тогда мне безумно интересно смотреть.
- Ты думаешь, когда играешь?
- Я не занимаюсь подсчетами. Шаг вправо, два влево. Все как-то само
происходит: Ты делаешь паузу - и слышишь, как зал в это время сербает
носами, видишь, как женщина меняет носовой платок. И в это же время ты
можешь фантазировать - о чем угодно, и все это связано, все вместе, все одна
ткань: В эту секунду открыты все твои клеточки. Мозжечок еще не зашлакован.
Это ум совсем иного плана. Не начитанность, не рассудочность: Это умение
услышать.
- Я дважды видела тебя в "Черном монахе", и ты играл по-разному. Понятно,
что существует комплекс причин, отчего один спектакль не похож на другой. Но
те изменения, которые вносишь лично ты в свою роль, - это что: спонтанная
импровизация? маневр? интуитивное движение?
- Когда Коврин умирает и его рука тянется к руке Монаха, в этот момент я
вдруг понял: кровь течет из горла, сил нет даже ухватиться за эту руку -
зацепись мизинчиком! За воздух, за последний миг: Это мне пришло в голову на
сцене. Иногда наоборот - случайный жест дает новый импульс. Тело умнее, оно
свободно. Я 20 лет в профессии. И для меня до сих пор есть вещи
необъяснимые. Почему на 120-м спектакле, который мы знаем как облупленный,
почему вдруг возникает Интонация? Что случилось? Ты никогда не говорил мне
так "я тебя люблю". А у тебя вдруг губы задрожали: Почему сегодня? Что в эту
секунду произошло в природе? Это чудо театра. Может быть, все от того, что ты
по-прежнему - живой человек?
- Или по-прежнему ребенок? Ты наблюдал за их игрой?
- Да! Детей не надо учить. Я огорчаюсь, когда вижу в кино, как детей
заставляют "играть".
- У тебя есть дети?
- Конечно. И даже внук. Но не будем об этом, потому что когда говоришь
"внук", сразу думают, сколько ж ему лет?
- Ты боишься возраста?
- Как бы я хотел сказать "нет", но боюсь, что постепенно происходит то, о
чем сказал Чехов в "Черном монахе": да, ты гений, но слабая человеческая
оболочка не может быть вместилищем для гения. Тело усыхает, оно все теснее
тебе, твоему таланту.
- Допускаешь (в глубине души), что ты - гений?
- Я?! Ты что, в самом деле! Я похож на дурака? Ни один умный человек так не
думает о себе... А гений тем более. Можно, конечно, сказать себе: по
большому счету, сыграно замечательно. Вспоминаю Швабрина - шикарно! Или
балабановского Трофима. Или Макарова. Или Проводника из "Пьесы для
пассажира". Царевич Алексей у Фоменко... Честно скажу - потрясающая роль,
одна из моих любимых, вот где было удивительное перевоплощение. Я мыслил
персонажем, был рядом и вместе... Дивная гармония. На Городничего очень
надеюсь - нам есть о чем поговорить.
- В "Ревизоре" все хотят Хлестакова. Тебе ведь тоже его сначала предложили.
Но не нашли Городничего. Жалеешь?
- Режиссер Римас Туминас мне сказал: ты для меня идеальный Хлестаков и
идеальный Городничий. А я подумал: в кино, наверное, сыграл бы обе эти роли.
Даже не хочу фантазировать, какой бы у меня был Хлестаков. Спектакль важнее,
чем актерские амбиции. Да и Городничий - умница.
- Когда ты это понял?
- Конечно, Римас открыл мне замыленные глаза. Он говорил: я понимаю всю
сложность твоего начала. Предлагаю тебе очень рискованную интонацию:
человека с мокрыми штанами. А сон! Крысы пришли, понюхали и ушли! Значит,
даже крысы тобой не заинтересовались, тебя уже нет! Но тебе не стыдно. Ты
открыл душу. И эта душа требует прекрасного. А при этом - "в Сибирь
законопачу", и глаз такой, что мороз по коже. Гениальный артист - он,
Городничий, а не я.
- Какой у тебя был самый первый актерский опыт?
- У нас в Киеве, в школе 126, был прекрасный школьный театр, в котором я,
впрочем, не участвовал и не собирался. И вот однажды был вечер Островского,
и меня пригласили на роль Аркашки Счастливцева! Я был в восьмом классе.
Цветы дарили - цветущие ветки вишни.
- Упивался, стоя на сцене?
- Сначала - только ужас, дикий страх. А потом вдруг забыл о том, что есть
публика. Хорошо вам, трагикам, говорил я - и плакал. Не помню, что там я
испытывал, но на какой-то момент забыл о зрителях, это точно. Наверное, это
и есть "правда переживаний"?
- Тебя учили по Станиславскому - проживать и перевоплощаться или по
Вахтангову - играть?
- Меня вообще смешат слова: он переживает, он живет на сцене. Лучше так: как
здорово он играет! Русская школа - это прежде всего страсть. А Римас
предлагает нам ИГРАТЬ страсть. Глаза наливаются кровью, пена у рта, жилы
вздуты: Все это хорошо. Но когда есть еще и игра в страсть.
- Дистанция?
- Да, дистанция создает вокруг тебя пространство, в котором, помимо страсти,
есть живой человек. Его биография, его желания. Играя, например, Яго,
завинчивая эту игру - получаешь огромное удовольствие (и поражаешься, почему
другие персонажи не понимают, что это игра). Все игра. И наш разговор с
тобой - тоже игра. Но в этой игре есть главное - искренность. Нет
искренности - меняйте профессию.
- Но (к вопросу - человек ли артист) есть еще и твое сиюминутное состояние.
Его ты тоже включаешь в игру?
- Нас учили отключать его. Но я действительно живой человек, и мне никуда не
деться от самого себя. Нельзя выходить на площадку стерильным - перестанут
верить. Люди пришли в театр - с конкретной улицы, после конкретных новостей,
взрывов и кошмара, как и ты. Я тоже прожил день - с бытом, с теми же
новостями, с теми же пробками, с той же погодой. И вдруг я выхожу к ним весь
в белом? Это же неправда. Да, я выхожу в роли Городничего. Но выхожу с тем,
что сегодня произошло у меня. Зачем же это бросать? Меня обидели или
обманули - я это использую и понимаю, где. Оно само открывается. Монолог
тогда идет больнее, откровеннее, наотмашь. И твое состояние тебе не мешает,
а помогает.
- У тебя есть любимые актеры?
- Раневская. Раневская. Раневская.
- А конкуренты?
- Я рад до смерти, когда вижу талантливую работу! Думать о том, конкурент он
мне или нет? Да еще не вечер! О какой конкуренции можно говорить! Дай Бог
работы нам всем. Гляди-ка, как фантастически играет собака. Вот мой
конкурент. Чашку как будто хотят забрать, а она как будто не может с ней
расстаться - заметь, никто ее не отнимает. Вот где игра настоящая, сколько
страсти! Обожаю. Самые великие артисты.
- У тебя кошка?
- Кот. Вот бы уметь, как он - выражать столько взглядом и жестом! А то мы
все говорим, говорим.
- Ты веселый, смешливый человек. Но в твоем репертуаре совсем мало комедий.
Почему?
- Потому что их вообще мало. Потому что это самый сложный жанр. Я очень
люблю играть комедию, фарс, это безумно сложно. В резких переходах найти
органику - тогда будет смешно. А комикуешь - грустно. Чтобы получилась
хорошая комедия, режиссер должен создавать зоны: скучной тишины. Нельзя,
чтобы все время было смешно.
- В жизни, наверное, тоже нужны такие зоны? Или можно, чтобы все шло
успешно, по нарастающей - как у тебя?
- Рассказать тебе, как все шло? Как и должно было идти. Не было ударов под
дых - ролей, с которыми я мог бы не справиться. Нужная роль приходила в
нужное время. Роли не опережали меня, но и не опаздывали. Знали, когда я
готов.
- Но ты не сыграл Хлестакова и вряд ли уже сыграешь.
- Кто его знает. А вдруг явится режиссер, который мечтает о сорокалетнем
Хлестакове?
- Актер-мужчина - отчасти женщина, которая играет всегда. Это хорошо
понимает Виктюк, у которого неспроста мужчины играют женщин.
- Все это вы, критики, придумали. Кто вам сказал, что игра - приоритет
женщин?
- Мне так кажется. Как женщине.
- Наоборот. Простая женщина, не-актриса, не справится с той мощной страстью,
без которой нет театра. Ее скрутит. Это очень мужественная профессия.
Заставить смотреть.
- Любая женщина заставляет смотреть на себя. Вопрос, собственно, простой:
тебе не хотелось быть женщиной? Понять, "что они чувствуют", как писал
Жванецкий? Понять, как понимал это китаец-шпион в "М. Баттерфляй", который
так долго играл женщину, что маска приросла к нему: Ты-то в этом спектакле
играешь мужчину - и потому жертву.
- Что вы чувствуете - и так не бином Ньютона. Мужчины больше знают о вас,
чем вы сами.
- Почему?
- Потому что мы мужчины. Поэтому мы знаем, чего вы хотите НА САМОМ ДЕЛЕ.
- Были роли, открывшие тебе что-то новое?
- В женщине?
- В профессии.
- Новое открывает не роль, а режиссер, если он так дико талантлив, как
Фоменко, Гинкас, Виктюк, Туминас. И не в профессии, а в тебе самом. Виктюк,
например, увидел, что я уже накопил жалости и любви, чтобы сыграть безногого
инвалида в "Рогатке".
- Они вытаскивают то, чего ты сам в себе не знал?
- Да, хороший театральный режиссер умеет это.
- Но ты и в кино работал с замечательными мастерами?
- Кино, к сожалению (в силу специфики), использует то, что актер умеет и
так. Приглашая тебя на роль, режиссер уже видит тебя - такого, как ты есть:
вот с этой ролью справится Сергей Маковецкий. И безумно радуешься, когда
вдруг возникает новая тема. Как это случилось со Швабриным. Мы не
предполагали этой его раздирающей гордыни. Такие вещи возникают в процессе
работы, и тогда - дикий восторг! Как проклюнулась в "Макарове" и вышла вдруг
на первый план интимная, почти любовная, абсолютно безумная линия "человек -
оружие". Что отметили, кстати, профессионалы.
- Бандиты, что ли?
- Ну, скажем так, деловые люди. Подошли ко мне - просто на улице и сказали,
вежливо, не на "ты", очень мило: "Нам очень нравятся ваши отношения с
"макаровым". Было любопытно наблюдать, как вы общаетесь с ним. Спасибо вам".
У них-то другие отношения с железом.
- Хотя в каком-то смысле крыша едет у всех, кто прикоснулся: Скажи, у тебя
никогда не вызывало протеста то, что ты должен играть?
- Однажды я даже выбросил сценарий. Просто не мог держать его дома. Мне
предложили сыграть Чикатило. Нет, говорю, не хочу я копаться в психологии
этого монстра. Ничего не берется из воздуха. Значит, ты должен заглядывать в
глубины собственного подсознания.
- Ты чего-то боялся? В себе?
- Знаешь ли, странные фантазии вызывают в тебе порой странные изменения. Я
не хочу рисковать.
- Роль, значит, накладывает отпечаток на личность?
- Если есть личность, или душа, - с ней, конечно, что-то происходит. Ты ведь
знаешь, как актеры сходят с ума и даже умирают, потрясенные ролью. Но роль
не может подменить собой человека. Иначе я превратился бы в амебу. Видишь,
мы вернулись к началу: человек ли актер или сосуд для роли?
- Тебя задели слова о пустом сосуде?
- Нет. Наверное, так и есть. Но: Ты видела икону Святой Троицы? В центре там
стоит Неупиваемая Чаша. Ее не выпить до дна, но она и никогда не перельется.
Пойми меня правильно, я себя с этой чашей, Боже упаси, не сравниваю. Хотя
все, о чем мы говорили, есть на этой иконе. Сосуд? Но сосуд из очень
драгоценного и даже волшебного материала.
- И все, что туда налито, волшебным образом там остается?
- Вообще-то жутко. Я все помню. Всех своих героев. Все, что я сыграл. Все,
что произошло. Какой же я пустой?
Алла Боссарт